Когда нечистый дух выйдет из человека, то ходит по безводным местам, ища покоя, и не находит; тогда говорит: возвращусь в дом мой, откуда я вышел. И, придя, находит его незанятым, выметенным и убранным…
Мф: 12, 43-44
в финале романа все реки несут свои воды вспять,
герой, добивавшийся героини, отказывается с ней спать,
а ты, прильнувшая к окуляру (он мутен: дыхни, размажь),
уже ни рубля, ни платья, ни бога за этот роман не дашь,
потому что тебе осталась обложка, неубранная постель, плохо вымытая посуда,
потому что сюжетные линии свили круг и ни одна не вела отсюда,
потому что тебе теперь только злиться на безмолвное небо над головой
и из чистой любви
к ярко-красному цвету
подставлять ладошки под грузовой.
и та тонкая, хлипкая музыка, что таилась в груди, живет
где-то ниже, в маточных трубах, но карабкается на живот,
и тебя норовит за горло ухватить как будто рукой;
эта музыка называется «За_упокой».
так какая-то черная скука селится рядом с каждым, она сперва
не дает о себе знать, но сама томится (так натягивается тетива),
она знает, сколько, она помнит, с кем человече мочил свой рот,
и она не забудет ударить –
и тогда человече мрет.
«Здравствуй, бес мой, бездной над нами десятки звезд опрокинул ковш,
где ты был это время, я ждал тебя, я ведь уже на тебя похож,
я был твоей пенелопой, скорей меня лопай, и тени других впусти,
пусть меня сплющит на циферблате на промежутке одиннадцати-десяти,
я не забуду, как ты кричал из меня и сквозь этот топот, и свист, и рык
я обретал самый мертвый на свете язык,
я узнал тебя изнутри, как свою теплоту, как любое из женских чрев,
я теперь понимаю, зачем этот путь пролегает чрез
закоулки и склизкие темные трубы, сложившиеся в тоннель,
как уже было однажды на исходе моих сорока недель,
как под теплой слизью головастик ворочается, скованный сном-икрой,
а если ты хочешь, чтоб я был вечен,
закавычь меня
и не закрой |
|
регистрация 
<ласточк.>
версия для печати